Газета «Культура»: Реформы письма совпадают с переменами в обществе

Сто лет назад завершилась реформа, определившая основные принципы правописания, действующие до сих пор. О ней, а также о дальнейших изменениях норм и современных тенденциях развития словесности «Культуре» рассказала член Орфографической комиссии РАН и президентского Совета по русскому языку, старший преподаватель СПбГУ Светлана Друговейко-Должанская.

В чем состояла суть преобразований 1917–1918 годов? Обычно считается, что речь шла о «лишних буквах», но вряд ли дело было только в них.

Главный вопрос, на который ответили реформаторы, — на каком принципе будет базироваться русское письмо: фонетическом, традиционном или морфемном. Кириллица была своего рода идеальным алфавитом, каждая буква обозначала только один звук и никакой другой. Однако по мере развития языка возникает разрыв между устной и письменной формами речи. И тогда перед культурой любого народа встает задача — либо закрепить эти разночтения (то есть избрать в качестве ведущего традиционный принцип орфографии), либо попытаться ликвидировать (избрать морфологический). Разумеется, выбор осуществляется каждым народом осознанно и в некоторой степени зависит от национальных особенностей. Так, верные традициям англичане и сегодня пишут так, как в XIV столетии, хотя произношение слов с тех пор существенно изменилось (например, в современном английском на семь правил чтения буквы «u» приходится пять исключений), — недаром появилась поговорка: «По-английски пишется «Манчестер», а читается «Ливерпуль». Столь тщательное сохранение исторических написаний создает трудности даже для самих англичан. В сущности, им приходится учить два совершенно разных языка, устный и письменный, причем многочисленные и изобилующие исключениями правила орфографии невозможно понять, а можно только принять и запомнить.

Единообразная передача на письме значимых частей (морфем) дает читающему возможность быстрее понять смысл слова.

Но этот разрыв преодолим. В таком случае правописание основывается на другом принципе, который называется морфологическим, морфемным или морфематическим, тут важна не терминология, а суть: единообразная передача на письме значимых частей (морфем), что дает читающему возможность быстрее понять смысл слова. Приведу пример. Когда встает вопрос, как написать плакат на стадионе: «Приумножим достижения наших спортсменов» или «Преумножим достижения наших спортсменов», — современная русская орфография, основанная на морфологическом принципе, предоставляет нам право выбора — в зависимости от того, что именно мы хотим сказать. Приставка «пре» имеет значение «очень», то есть «побьем все мировые рекорды», а «при» значит «немного умножим». А вот при написании словосочетания «прикройте дверь» мы можем выбрать только приставку «при», обозначающую недостаточность совершения действия.

Споры о том, каким должно быть русское письмо, фонетическим (как, например, нынешнее белорусское) или морфологическим, велись еще в петровские времена. И особенно активизировались в XIX веке. «Трудно найти что-нибудь неопределеннее русского правописания: это какой-то хаос, в который никто еще надлежащим образом не потрудился внести порядок и стройность системы», — замечал журналист «Отечественных записок» (1839). «Не только всякий журнал, но и каждый писатель придерживается своего правописания», — вторил издатель газеты «Ведомости Санкт-Петербургской городской полиции» (1852). Отсутствие стройной системы правил привело к тому, что уже в 1904 году была создана Орфографическая комиссия, в состав которой вошли крупнейшие ученые: Ф.Ф. Фортунатов, И.А. Бодуэн де Куртенэ, А.А. Шахматов. Среди деятелей реформы были сторонники построения орфографии как на фонетических, так и на морфологических, или традиционно-исторических, началах. Однако в результате возобладал именно морфологический принцип, при котором письмо оказывается способным передавать «составные части слов в их наиболее чистом, независимом виде».

Проект реформы был подготовлен к лету 1912 года.

Окончательный проект реформы был подготовлен к лету 1912 года, но провести его в жизнь помешали боязнь «орфографической смуты», затем Первая мировая война и прочие катаклизмы. Хотя уже с 1912 года появились единичные издания, напечатанные по-новому. Рекомендации Орфографической комиссии воплотились в закон лишь на волне тех крутых перемен, которые принесли события 1917 года, — подобно тому, как и петровские изменения графики были тесно связаны с духом общественных преобразований. Радикальная реформа была проведена уже Временным правительством, которое 11 (24) мая 1917 года, в день памяти святых Кирилла и Мефодия, утвердило новые правила русского письма. Но миф, приписывающий изменение норм исключительно Советской власти, уже укрепился! Например, архиепископ Аверкий писал, что «только старая орфография и есть в собственном смысле слова орфо-графия, или право-писание», а новые правила есть «порча русского правописания, которая насильственно введена в употребление большевиками в порабощенной ими России», а поэт Андрей Вознесенский замечал, что ему репрессированные «еры» и «яти» кажутся двойниками расстрелянных в подвалах Лубянки... Новой власти было важно продемонстрировать полный разрыв с вековыми традициями, поэтому и упрощение правописания стало одной из первостепенных задач.

Первое руководство было выпущено советским правительством уже 23 декабря 1917-го.

Согласно этому декрету Народного комиссариата просвещения с 1 января 1918 года по-новому должны печататься все периодические и непериодические издания, писаться все документы и бумаги. «Появление каких бы то ни было текстов по старой орфографии будет считаться уступкой контрреволюции, и отсюда будут делаться соответствующие выводы», — заявляла новая власть. 10 октября 1918 года Совет народных комиссаров утвердил своим декретом вводимые правила. Но самое главное — в этом документе новые нормы были представлены как разработанные Наркомпросом и тем самым становились важной акцией именно советского правительства.

Существует миф, что большевики-безбожники придумали правило, в соответствии с которым вводилось чередование «з» и «с» в приставках, которые оканчивались на «з», и сделано это было для того, чтобы появился «сатанистский» префикс «бес».

Живучее заблуждение. Слово «бѣсъ», обозначающее нечистую силу, до реформы следовало писать через букву «ѣ» и с «ъ» в конце, современники реформы это прекрасно знали, поэтому никакой ассоциации слова «бессильный» «с бесом сильным» или слова «бесстрашный» с «бесом страшным» у них быть не могло.

Кстати, тогда же типографы практически отказались от использования «ъ» не только в конце, но и в середине слов, заменяя его в этом случае апострофом. Почему со временем эта практика не прижилась?

Использовать апостроф в качестве разделительного знака пришлось исключительно по техническим причинам. 14 октября 1918 года Высший совет народного хозяйства был вынужден выпустить постановление «Об изъятии из обращения общих букв русского шрифта в связи с введением новой орфографии» — поскольку и после 1 января 1918 года многие издания продолжали печататься с «ятями» и «ерами» на конце слов после твердых согласных. Пришлось пойти на крайние меры.

Матросские патрули обходили печатни и именем революционного закона изымали из наборных касс ящички с буквами «ѣ», «ѵ», «ѳ», «і», чтобы отныне у типографов не было возможности их никуда вставить.

Под раздачу попал и «еръ» — так и возникла традиция обозначать разделительный знак апострофом. Причем практика эта (не соответствующая правилу) утвердилась на долгие годы. В Ленинграде — Санкт-Петербурге есть три Подьяческие улицы: Большая, Средняя и Малая. Для грамотного человека очевидно, что слово «подьяческий» нужно писать с мягким знаком (поскольку «под» здесь не приставка, а часть корня). Но только для грамотного, и когда меняли все таблички с названиями улиц, можно было встретить три варианта написания: с твердым знаком, с мягким знаком и с апострофом. Одна такая табличка до сих пор висит на доме № 1 по Средней Подьяческой улице.

Какие еще нововведения появились с тех пор? Скажем, употребление буквы «ё» сейчас считается факультативным, но в декабре 1942 года оно было объявлено обязательным.

Дело в том, что в военных донесениях нужно было максимально точно отображать имена населенных пунктов и фамилии. Тогда же, кстати, появилась и другое правило: географические названия на «-ов», «-ев» и «-ин» склоняются не так, как собственные. И следует говорить и писать «поэтом Пушкиным», но «городом Пушкином».

Есть мнение, что тогда же и по той же причине перестали склонять топонимы на «-о», чтобы не путать, скажем, подмосковное Пушкино и Пушкин в Ленинградской области.

Действительно, по косвенному падежу не всегда легко определить начальную форму топонима: в Пушкине — это от «Пушкино» или от «Пушкин»? Чтобы избежать путаницы, военные топографы перестали склонять такие названия. Правилом это не стало, однако тенденция к несклонению (в Купчино, в Пулково) настолько укрепилась, что сегодня уже оказалась нормой — правда, исключительно для разговорной речи, а не литературной.

В свое время звучали предложения ввести в русский язык букву «ö», парную к «ё» и способную передавать такой звук, который во французской графике записывается сочетанием eu, а в немецкой — буквой ö. Будь у нас такое, мы бы правильнее произносили, например, имя автора «Интернационала» — Öжен Потье. Сегодня появление этой графемы возможно?

А она в русском письме существует. Правда, в исключительно редком (как говорят филологи, окказиональном) употреблении. Например, у Тургенева в романе «Вешние воды», где с ее помощью автор передает фамилию одного персонажа, немца: «Дöнгоф, тише!» Или у Блока в стихотворении «Осенний вечер был...» 1912 года — в слове «сöр», звучавшем у поэта, как заметил Корней Чуковский, «тургеневским звуком, с французским оттенком»:

«На кресло у огня уселся гость устало,
И пес у ног его разлегся на ковер.
Гость вежливо сказал: «Ужель еще вам мало?
Пред Гением Судьбы пора смириться, сöр».

Буквенный знак «ö» с 2002 года регулярно используется и на афишах музыкального фестиваля «Öлимьюзик» (транскрипция англоязычного «Earlymusik»).

Вносятся ли сегодня какие-нибудь изменения в правила орфографии или в этом уже нет необходимости?

Разумеется, иногда даже целые группы правил должны подвергаться корректировке. Ведь для нас до сих пор законом служат «Правила русской орфографии и пунктуации», утвержденные в 1956 году. Вы только вдумайтесь — это же более полувека назад, тогда как за последние десятилетия в самом языке произошли колоссальные изменения. Чтобы далеко за примерами не ходить, упомяну хотя бы правила употребления буквы «э».

Буква «э» введена в русскую азбуку Академией наук только в 1735 году.

То, что острая необходимость в этом знаке появилась у нас в послепетровские времена, не случайность: как раз в эту эпоху русский язык обогатился множеством заимствованных слов, для которых звук, обозначаемый этой буквой, весьма важен: «эфир», «эволюция», «поэзия»... А как передать читающему, что согласная, стоящая перед этим звуком, не мягкая, а твердая? Ведь слово, например, «пенсне» каждый, кто знает правила чтения, должен произнести с мягким [п’] и мягким [н’], что неверно, потому и писалось оно раньше иначе — «пэнснэ». Нужна эта буква почти исключительно для заимствованных слов. Поэтому, кстати, и было у нее много противников, Михаил Васильевич Ломоносов, например, иронизировал: «Ежели для иностранных выговоров вымышлять новые буквы, то будет наша азбука с китайскую». Так вот, по правилам 1956 года «э» могла употребляться после согласных только в трех словах — «мэр» «пэр» и «сэр», а также некоторых именах собственных. Но когда в конце ХХ века, как и в петровскую эпоху, в нашу речь хлынул поток заимствований, в употреблении буквы «э» после согласных вновь возникла острая потребность. Допустим, появилось у нас слово brand. Как его записать кириллицей? Как «бренд», то есть следуя правилу? Но тогда значительная часть читающих ошибется при произнесении... Вот и оказалось, что правило 1956 года о написании «э» после согласных в практике печати беспрерывно нарушается. То есть его уже нельзя считать «работающим» — и, следовательно, оно нуждается в уточнении.

Любые преобразования системы письма относительно безболезненно проходят на фоне глобальных перемен в обществе.

Однако речь ни в коем случае не идет о реформе орфографии! Я уже упоминала о том, что любые преобразования системы письма относительно безболезненно проходят на фоне глобальных перемен в обществе — недаром русский алфавит претерпел только две реформы, одну в петровские времена, а вторую в 1917–1918 годах. На рубеже XX–XXI веков Орфографическая комиссия РАН представила проект корректировки Правил-1956. На мой взгляд, в этих предложениях было очень много разумного. Хотя и недостаточно продуманное (опять-таки — на мой взгляд) тоже было. Но приняты они не были. Причем критиковали не только лингвисты, но и, так сказать, общественность, узнавшая о нем из газетных публикаций, которые ошарашивали читателей заголовками типа «Новояз-2000» или «Реванш двоечников».

А ведь предложения зачастую касались микроскопических, частных изменений: писать «разыскной», а не «розыскной», то есть «исключить исключение» из правила о приставках раз-/раз-/роз-/рос-, в которой «о» пишется только под ударением («расписать», но «роспись»; кстати, написание «разыскной» было позже все-таки утверждено орфографическим словарем); писать «брошура» и «парашут», так как звук [ш] в этих заимствованиях давным-давно не произносится как мягкий.

Такого рода консерватизм не распространяется на нормы орфоэпии? Чем руководствовалась Орфографическая комиссия, добавив в словарь вариант произношения «вклЮчишь»?

Ученые не диктуют языковые нормы, а лишь фиксируют их. Для этого они наблюдают за изменениями в произношении, а также учитывают развитие языка. Например, известно, что глаголы, которые оканчиваются на —ить, на протяжении уже примерно 200 лет обнаруживают явную тенденцию к переносу ударения с окончания на основу. Так, в пушкинские времена грамотные люди говорили только варИшь, дарИшь, дружИшь и т. п., но примерно столетие спустя произношение вАришь, дАришь, дрУжишь победило — и было зафиксировано в словарях как «правильное». Однако там же отмечалось, что все-таки нужно произносить только солИшь и манИшь — формы сОлишь или мАнишь преодолели вековые традиции лишь по прошествии еще нескольких десятилетий. Тогда как вклЮчишь, вклЮчит, вклЮчат признаны совсем недавно — причем, как отмечает орфоэпический словарь, «младшей нормой», то есть произношение включИт, включАт тоже правильно, но характерно оно для людей старшего поколения и со временем станет архаизмом. А в более старой форме, с ударением на окончании, задержались лишь немногие глаголы: сверлИшь, сверлИт, например, и, конечно, звонИшь, звонИт.

Как Вы считаете, нужны ли нам единообразные нормативы транслитерации русских слов на латиницу?

Совершенно необходимы. Действительно, в одних ведомствах пользуются одними ГОСТами для транслитерации, в других — другими... Поэтому я почти уверена, что уже в недалеком будущем государственная стандартизация в этой сфере произойдет.

А как Вы относитесь к идее перевода нашей письменности на латиницу?

Смею предположить, что такого никогда не случится. Кириллический алфавит был придуман специально для того, чтобы идеально отражать звуки славянской речи. Латиница для этого не подходит.