Кто управляет дискуссией в Twitter?

Ученые СПбГУ исследуют взаимосвязь между ценностями граждан, их дискуссиями и поведением во время этнополитических конфликтов. Корреляцию должна выявить социальная сеть Twitter.

В 2016 году группа экспертов Университета, состоящая из медиаисследователей, политологов и специалистов по технологиям программирования, начала работу над масштабным междисциплинарным проектом «Кривое зеркало конфликта: роль сетевых дискуссий в репрезентации и динамике этнополитических конфликтов в России и за рубежом».

В фокусе их внимания находятся дискуссии, разворачивающиеся на платформе микроблога Twitter вокруг резонансных межэтнических столкновений по всему миру. Основная цель исследователей — в сравнительной перспективе очертить группы пользователей, которые участвуют в обсуждениях, и описать социальные разломы, которые за этими конфликтами стоят.

В качестве кейсов эксперты выбрали целый ряд резонансных поводов:

  • в России — массовые беспорядки в московском Бирюлево (2013 год), дело няни Гюльчехры Бобокуловой (2016 год), теракт 3 апреля в метро Санкт-Петербурга (2017 год)
  • в Германии — новогодние нападения на женщин в Кельне (2015 год), наезд на толпу в Берлине (2016 год)
  • во Франции — нападение на редакцию журнала Charlie Hebdo и теракты в Париже (2015 год)
  • в США — беспорядки в городе Фергюсон (2014 год)
  • в Великобритании — убийство члена парламента, поддерживавшего беженцев и выступавшего против Brexit (2016 год)
  • в Бельгии — взрывы в брюссельском аэропорту и брюссельском метрополитене (2016 год)
  • в Испании — наезд на пешеходов в центре Барселоны (2017 год)

«Мы всегда рассматриваем происшествие, в основе которого лежит общественный разлом. Это конфликт, который взрывается как вулкан, но не гражданские войны или системный геноцид, — рассказала руководитель проекта, профессор СПбГУ (кафедра менеджмента массовых коммуникаций) Светлана Бодрунова. — Все наши кейсы выявляют межгрупповые столкновения, которые по характеру являются именно межэтническими — при этом они могут возникать на религиозной, политической, персональной или экономической почве. На таких примерах мы пытаемся посмотреть, кто и что обсуждает в социальных медиа. Есть ли у пользователей какой-то шанс договориться между собой? Общаются ли они только с теми, кто имеет такое же мнение, или же присутствует межгрупповая коммуникация? Как происходит репрезентация мнений? Есть ли у социальных медиа потенциал для снятия конфликта? Нам интересно, как люди реагируют на события, в основе которых лежат фактически неразрешимые противоречия: например, как примирить многовековую традицию запрета на изображение пророка Мухаммеда с вековой традицией карикатуры во Франции и Британии? Это очень серьезный культурный надлом, который, быть может, выражается всего лишь в карикатуре, но возникает оттого, что две цивилизации, живущие в одном обществе, имеют столь мало точек соприкосновения, что взрыв может последовать и из-за рисунка».

Для сбора и анализа данных группа математиков под руководством доцента СПбГУ Ивана Блеканова специально создала веб-краулер — поискового «робота-паука», собирающего данные Twitter по заданному поисковому запросу. Эмпирику ученые анализируют с помощью таких методов, как process-tracing, анализ графов, качественный анализ паттернов дискуссий и других.

Мы отслеживаем как бы две параллельные реальности — офлайновую и социальных медиа — и пытаемся понять, повторяют ли столкновения в сетях этапы развития реального конфликта или же происходит наоборот.

Профессор СПбГУ Светлана Бодрунова

«Этим занимаются коллеги-политологи, профессор Александр Курочкин и доцент Александр Шерстобитов. А медиаисследователи, доценты Александр Якунин и Камилла Нигматуллина, рассматривают изменения внутри словаря каждой дискуссии: бывает, например, сначала пользователи общаются спокойно, а потом нарастает hate speech. Или вначале Twitter взрывается, и люди параллельно выходят на митинги или на народный сход, как в Бирюлево, а потом все затухает и переходит в рациональный диалог», — рассказывает руководитель проекта.

Также эксперты проверяют, насколько широко распространяется обсуждение по сети, принимают ли в нем участие государственные органы или политические силы, а также кто задает тон и развитие дискуссии. Лидеров мнений по каждому кейсу исследователи выявили по двум группам параметров. Во-первых, это количество постов пользователя, «заработанные» им лайки, число репостов и комментариев. Во-вторых, это место блогера в сети дискуссии: соединяет ли его аккаунт разные «облака» обсуждения, и является ли его позиция авторитетной для других.

В российских кейсах, например Бирюлево, в центре сетевых дискуссий преимущественно находились очевидцы событий — это были те, кто публиковал сообщения: «У нас ОМОН выставляет оцепление». Государственные органы, по словам Светланы Бодруновой, попыток активно поучаствовать в дискуссии не делали. Однако позже, в 2016 году, в кейсе Гюльчехры Бобокуловой уже присутствовали твиты информационного характера от МВД.

Немецкие кейсы, связанные с мигрантами, показали другую любопытную ситуацию: после событий в Кельне twitter-аккаунты медиа ФРГ несколько дней фактически молчали.

В Германии практически во всех СМИ запрещено упоминать национальность преступника при обсуждении уголовного дела.

Профессор СПбГУ Светлана Бодрунова

«Они не знали, как написать об этом кейсе, где нападавшей стороной были выходцы из государств, в которых идет война. Даже крупнейшие издания предпочли продумать, как осветить эту ситуацию, прежде чем она возникла в публичном поле. Конечно, это отразилось и на twitter-дискуссии. При этом в Германии и медиа, и НКО, безусловно, стоят на стороне, защищающей мигрантов. Несмотря на разногласия между собой по другим вопросам, фактически все они "исповедуют" дискурс принятия. Но существует разлом внутри большинства простых блогеров: есть люди, которые хотят жечь дома, построенные для беженцев, и есть те, кто помогает им, собирая деньги, еду, одежду. Twitter выявляет раскол, который можно назвать "либеральные медиа и третий сектор против пронационалистически настроенной аудитории". Вот таким образом и формируется дискуссия при отсутствии модераторов с политической стороны», — рассказывает профессор Бодрунова.

Сильную поляризацию мнений Светлана Бодрунова отмечает и во французских кейсах — в частности, атаке на Charlie Hebdo. Франкоязычные мусульмане писали о том, что «ислам — не про терроризм, не про войну и не про джихад», призывая вспомнить, что это мирная религия. На такую же позицию вставали и многие французы, предлагая не винить всех представителей конфессии за действия группы фанатиков. Как и хештег #JeSuisCharlie («Я — Шарли»), популярным был #JeNeSuisPasCharlie («Я не Шарли»): общество разделилось на тех, кто защищал ценность свободы высказывания, и тех, кто отстаивал необходимость уважения чужой культуры и говорил о нарушении редакцией границ этики.

Не менее интересную картину раскрыл анализ событий Фергюсона. Когда произошла трагедия, американский Twitter, активными блогерами которого являются афроамериканцы, буквально взорвался. Там свою позицию поспешили выразить лидеры мнений — рэперы, священники, а также гражданские активисты и местные жители. Регулярно оставляли посты и городские СМИ.

С ростом числа межэтнических столкновений в настроениях пользователей Twitter произошли существенные изменения.

«Люди учатся жить в реальности, где случаются теракты, они учатся на них реагировать, — рассказывает Светлана Бодрунова. — Например, самые первые трагедии во Франции вызвали колоссальный шок и непонимание. Когда были парижские теракты, одними из самых популярных хештегов стали #DonDuSang, то есть "Сдача крови", и #PorteOuverte — "Открытая дверь". Люди постили свои адреса, куда можно зайти и спастись, принимали жителей города у себя дома. Такую же гражданскую ответственность и солидарность мы наблюдали и в Петербурге: когда произошел теракт в метро, было ощущение, что таксисты, владельцы кофеен, доноры крови уже мобилизованы. В Барселоне после трагедии также четко проявился консенсус большинства. Жители писали: "Не боимся, не поддадимся, будем жить дальше. Мы будем выдавать полиции больше данных о нашей частной жизни, но при этом не станем пугаться". Очевидно, что изменилось отношение к вопросам безопасности, это чувствуется по постам».

В то же время исследователи наблюдают развитие среди граждан такого явления, как compassion fatigue — «усталость от сочувствия», когда постоянные новости о терактах и катастрофах становятся «стертой» реальностью, не вызывающей сильного эмоционального отклика. «Первые парижские теракты были, пожалуй, самым ярким событием глобальной блогосферы. После брюссельских событий реакция была уже менее масштабной», — рассказывает эксперт.

Главным выводом, который ученые уже сформулировали по итогам года анализа российского и зарубежного Twitter, стала рекомендация политикам и СМИ разработать стратегии антикризисного поведения в сети. «В некоторых странах пользователи четко знают, к чьим аккаунтам обращаться, если что-то произошло. У нас такого, к сожалению, нет», — отмечает Светлана Бодрунова. СМИ она бы также рекомендовала вести себя более эффективно: «Медиа делают информационные посты, но в некоторых случаях следовало бы работать с лидерами мнений, вовлекать их в дискуссию — или же инициировать интерактив, если есть установка работать только с читательской аудиторией». Следующей задачей, которую ставят перед собой ученые, является анализ аналогичных дискуссий на другой виртуальной площадке — в Facebook.